У Вас наверняка есть чашка, которую давно пора выбросить. Скол на ручке, рисунок стёрся с той стороны, где большой палец. Она некрасивая. Вы её не выбрасываете.
Это не потому, что Вы не умеете расставаться с вещами.
Что показывают, когда просят показать дорогое
В 1977 году двое исследователей, Михай Чиксентмихайи и Юджин Рохберг-Халтон, ходили по домам в Чикаго и его пригороде. Восемьдесят две семьи, в каждой три поколения: дети, родители, бабушки и дедушки. Всего 315 человек. Вопрос был простой: какие вещи в Вашем доме для Вас особенные?
Они ждали рассказов о вещах. А слышали рассказы о случаях.
Одна женщина показала на два кресла в гостиной:
«Это первые два кресла, которые мы с мужем купили. Мы в них сидим, и они у меня связаны с домом, с тем, как появлялись дети, как я сидела в них с малышами».
Кресла тут ни при чём. Ни при чём и чашка.
Дональд Норман пересказывает это исследование в книге «Эмоциональный дизайн» и делает из него простой вывод: нас привязывает не сама вещь, а то, что она в себе держит. Поэтому любить некрасивую вещь так же естественно, как не любить красивую.
Даже то, что никто не любит
У Нормана есть ещё одно наблюдение, которое мне очень нравится. Иногда в семье годами живёт вещь, которую не любит никто. Подаренная картина. Тяжёлое бабушкино кресло. Выбросить неловко, приходится терпеть.
А потом, на семейных встречах, о ней вспоминают с нежностью: как она занимала полкомнаты, как все об неё спотыкались. Общая нелюбовь превратилась в общую историю. Вчера вещь раздражала, а сегодня из-за неё смеются вместе.
Победа над хаосом
Я думала, что дальше будет про память, и на этом всё. Но в разделе про посуду исследователи заметили то, чего я не ждала.
Одна женщина показала чашку, которую ей когда-то привезла бабушка:
«Эту чашку бабушка привезла из Ньюфаундленда лет шестьдесят пять — семьдесят назад. Столько она у меня и живёт, и на ней ни трещинки. Мне бабушка привезла чашку, а сестре молочник. Дети сестры его разбили. Так что я немножко горжусь, что моя до сих пор у меня».
Посуда бьётся. Из всего, что есть в доме, у чашки меньше всего шансов дожить до старости. Чтобы она уцелела, кто-то много лет ставил её чуть осторожнее, чем всё остальное.
Исследователи написали об этом фразу, которую я теперь вспоминаю, когда беру в руки старую чашку: фарфоровая чашка, сохранённая через поколение, — это победа человеческого намерения над хаосом.
Острее всех это чувствовали самые старшие. Исследователи предполагают, что человек, на глазах которого распалось много отношений и много привычного порядка, особенно хорошо понимает, что значит целая тарелка.
А если скол уже есть
Ваша чашка целой не осталась. На ручке скол.
Но посмотрите на него иначе. Скол — это день, когда её чуть не потеряли. Она выскользнула из рук или ударилась о край раковины и могла разлететься. А уцелела. И её не выбросили тогда, когда для этого был самый честный повод.
Стёртый рисунок под большим пальцем — тоже запись. Так выглядят сотни утр. Их никто не считал, а чашка посчитала.
Сама вещь ничего не помнит. Помним мы. Вещь просто даёт памяти, за что зацепиться.
Открытка в ящике
С фотографиями, пишет Норман, происходит то же самое. Самые дорогие снимки часто плохие: смазанные, с обрезанной головой, с пальцем на объективе. Выцветшие, порванные и подклеенные скотчем. Их хранят не за качество, а за то, кого они возвращают.
И ещё он честно признаётся: снимков люди делают всё больше, а пересматривают всё реже. Сам он тоже не раскладывает фотографии по альбомам.
Может быть, поэтому выцветшая открытка в ящике стола трогает сильнее, чем тысяча снимков в телефоне. Фотографию в телефоне нужно захотеть найти. А открытка сама попадается в руки, когда ищешь ножницы.
Завтра утром Вы снова нальёте чай в ту самую чашку. Возьмёте её за ручку осторожно, с той стороны, где нет скола. Так, незаметно для всех, продолжается одна маленькая победа над хаосом.